Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

и косматый, с сумою через плечо, казалось, любовался виселицею и всем, что он видел… Добрые глаза светились детскою радостью… Это были огненный чернец Терентьюшко, ученик Аввакума, и Спиря юродивый.

Сошли и со второй телеги, гремя цепями как спутанные лошади, сотники Исачко и Самко.

Все осужденные встали в ряд. У каждого в руках горело по свечке. Все молчали, только Исачко косился на виселицу, над которой в глубокой лазури утреннего неба кружились голуби, и судорожно улыбнулся: вероятно, ему вспомнился любимец его, турман в штанцах, застреленный воеводою Мещериновым Ивашкою и теперь покоящийся в земле, на далеком острове…

К осужденным подошел поджарый подьячий, вынул из-за пазухи кафтана бумагу, развернул ее, снял шапку и, крикнув пискливо-скрипучим голосом к толпе «шапки долой!», стал гнусить что-то…

Все слушали как будто рассеянно, словно бы то, что читали, совсем до них не касалось… Никанор же, который стоял первым, слушая читаемое, задумчиво качал головой, между тем как посиневшие губы его беззвучно шептали: «И се мимо иде, и се не бе… и камо иду, не вем… дние его яко цвет сельний — и тако отцветут… да-да, отцвели… отцветут и падут…»

Чтение кончилось… Он взглянул на свечку, вздохнул и сам задул ее… Потом положил свечку к себе за пазуху, бормоча: «Тамо зажгу ее… долог путь тамо, ох долог!» — и сам подошел к виселице.

Палач, казалось, не смел приблизиться к нему и глядел вопросительно на подьячего.

— Верши! — хрипло проговорил последний.

Палач протянул руку к петле. Никанор отклонил его руку.

— Сам на себя сумею венец-то надеть! — И поклонился на все четыре стороны. — Сам надену…

И надел: вложил шею в петлю, отведя в сторону волосы и освободив из-под веревки бороду, как делал он это обыкновенно, облачаясь в ризы перед литургиею… Он поднял глаза к небу…

— Господи! В руце твои…

— Верши! — прохрипел подьячий.

Тот стремительно дернул за другой конец веревки. Веревка запищала в немазаном блоке… Тело старого архимандрита поднялось от земли… ноги подогнулись, руки конвульсивно поднялись к шее. Палач встряхнул веревкой, еще, еще, и сам как бы повис на ней…

— Ооох! — послышался стон в толпе.

— Глядите, православные, как люди на небо возносятся! Гляньте-ко! — раздался вдруг чей-то голос, так что все вздрогнули.

Это крикнул юродивый, указывая на колыхавшееся в воздухе бездыханное тело старого архимандрита;

— Господи! За что ж это? Ооох!

— За крест истовый, за веру… Нну! Времечко…

Многие испуганно крестились, и странно! Все крестились именно тем истовым крестом, за который вот тут же, сейчас, умер человек, которого и в купели крестили этим же крестом, и сам он крестился им более семидесяти лет…

Подьячий подошел к качавшемуся телу и робко потрогал его за ноги.

— Отошел, кажись, — тихо сказал он палачу, — спусти.

Палач, красный от натуги, опустил веревку. Мертвое тело мешком повалилось на землю… седые волосы разметались…

— Ох, смертушка! Оо! — Это из толпы.

Палач распустил петлю, вынул из нее голову мертвого и оттащил труп в сторону, к виселичному столбу.

Под виселицу подошел юродивый. Он обвел толпу своими кроткими глазами, и вдруг лицо его озарилось глубокою радостью…

— Оленушка! Дитятко!

Действительно, у края толпы, прижавшись к матери, вся бледная и дрожащая, стояла Оленушка, с распухшими от слез глазами. Рядом с ней, также бледная и испуганная, опираясь на руку плотного рыжего мужчины в немецком платье, стояла и знакомая нам аглицкая немка, Амалея Личардовна Прострелова, и тут же, сердито поглядывая на поджарого подьячего, виднелся галанский немец, богатый Карлоус Карлоусович из Амбурха. Из-за Оленушки робко выглядывал в своей черненькой скуфейке юный Иренеюшко, а на него косился исподлобья стоявший тут же краснощекий малый в щегольской синей канаусовой рубахе, с четырехугольным прорезом густейших русых волос на низком лбу; это был Боря, у которого на сердце… да не до Борькиного сердца теперь!..

— Ох, мама! Матушка! Оох! — стонала Оленушка, припадая к плечу матери.

Юродивый, запустив левую руку в свою суму — он не расставался с нею и в архангельской земляной тюрьме, где заключены были осужденные, — вынул оттуда череп и поцеловал его. Потом стал кланяться на все четыре стороны.

— Простите, православные, в чем согрубил вам!

— Бог простит, родимый, Бог простит! — загудела толпа.

— Прощай, Оленушка! Прощай, девынька!

И юродивый издали перекрестил ее, а потом снова поцеловал череп, говоря: «А теперь ты, моя Оленушка, здравствуй: я к тебе пришел…»

И положив череп в суму и не задувая свечи, сам вложил свою косматую голову в петлю.

— Возноси на небо! — скомандовал он палачу. — Я со свечой иду ко Господу. Теплись, моя свечечка!

И опять палач-варнак дернул за веревку и даже присел на корточки…

Взлетел Спиря на небо… поджал ноги… опустил их… из окоченелых пальцев не выпала горевшая свечка, но припала к груди… задымилась рубаха… вспыхнула… поломя охватило бороду… перекинулось на косматую голову… затеплился, как свечечка воскояровая, весь Спиря…

Раздались вопли по всей площади…

— «О, Владычица!» — «Господи спаси!» — «Свят-свят… О! Изверги!».

Оленушка упала как сноп… Боря вскрикнул и припал к ней.

— О, барбарей! Доннерветтер! Пфай-оо! — неистово бормотал Карлоус Карлоусович.

У Амалеи Личардовны по бледным щекам текли слезы.

Труп с обугленной головой вынули из петли и положили рядом с Никанором…

Под виселицу молча подошел огненный чернец и, подняв кверху правую руку с отрубленными пальцами, громко сказал: «Мотрите, православные! За истовый крест отсекли у меня персты… Слава тебе, Господи!.. Топерь секите мою голову, стрельцы!» — обратился он к стрельцам, стоявшим у виселичных столбов.

Стрельцы смущенно потупились… «Господь с тобой, Тургонушко, — бормотал Чертоус, — мы туточка ни при чем… наше дело рабье…»

— Верши! — проскрипел подьячий к палачу.

И огненный чернец качался в воздухе… Рыжая голова, освещаемая солнцем, казалось, испускала лучи…

Седой Чертоус, бледный, с дрожащими губами, ударил ружьем оземь, так что приклад разлетелся надвое, и мрачно подошел к подьячему.

— Вешай и меня… и я хочу венец получить, — так же мрачно сказал он.

Подьячий с испугом попятился назад… «Что ты! Что ты! Бог с тобой!» — бормотал он.

— Вешай, это твое дело!..

К виселице подошел Исачко и стал надевать на себя освободившуюся от третьего трупа петлю. Поправляя ее у себя на шее, он поднял голову… Опять над виселицей кружатся голуби… а вон и белый турман… у Исачки дрогнули углы губ и заискрились косые, добрые глаза… Прошлое с этим голубем встало перед ним… Он махнул рукой палачу…

Палач натужился, потянул; ноги Исачки отделились от земли; он закинул голову, встряхнулся и — «ох», — крикнули в толпе, Исачко упал…